Неточные совпадения
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она глядит — и сердце в ней
Забилось
чаще и сильней.
Так школьник, неосторожно задравши своего товарища и получивши за то от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как
огонь, бешеный выскакивает из лавки и гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать его на
части; и вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг притихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость. Подобно ему, в один миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия. И видел он перед собою одного только страшного отца.
В первые годы пребывания в Петербурге, в его ранние, молодые годы, покойные черты лица его оживлялись
чаще, глаза подолгу сияли
огнем жизни, из них лились лучи света, надежды, силы. Он волновался, как и все, надеялся, радовался пустякам и от пустяков же страдал.
Снимок — мутный, не сразу можно было разобрать, что на нем —
часть улицы, два каменных домика, рамы окон поломаны, стекла выбиты, с крыльца на каменную площадку высунулись чьи-то ноги, вся улица засорена изломанной мебелью, валяется пианино с оторванной крышкой, поперек улицы — срубленное дерево, клен или каштан, перед деревом — костер, из него торчит крышка пианино, а пред костром, в большом, вольтеровском кресле, поставив ноги на пишущую машинку, а винтовку между ног, сидит и смотрит в
огонь русский солдат.
Но через день, через два прошло и это, и, когда Вера являлась к бабушке, она была равнодушна, даже умеренно весела, только
чаще прежнего запиралась у себя и долее обыкновенного горел у ней
огонь в комнате по ночам.
Днем мы видели изюбра; он пасся около горящего валежника. Олень спокойно перешагнул через него и стал ощипывать кустарники.
Частые палы, видимо, приучили животных к
огню, и они перестали его бояться.
Тогда я оторвал
часть своей берестяной подстилки, положил ее на
огонь и стал раздувать уголья.
Перед окончанием курса я стал
чаще ходить в дом княгини. Молодая девушка, казалось, радовалась, когда я приходил, иногда вспыхивал
огонь на щеках, речь оживлялась, но тотчас потом она входила в свой обыкновенный, задумчивый покой, напоминая холодную красоту изваянья или «деву чужбины» Шиллера, останавливавшую всякую близость.
«Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую
часть его, я, кажется,
огнем и мечом истребил бы остальную».
Для дыхания нужнее всех
частей воздуха одна, называемая кислородом. Если собрать этот газ отдельно и всунуть в него курилку, то она сейчас загорится
огнем. Стало быть, от него дерево и всякая другая вещь горит сильнее. А если кислорода нет в воздухе и всунуть в такой воздух курилку, она погаснет.
Вдруг по ней
Мелькнула тень, и двух
огнейПромчались искры… и потом
Какой-то зверь одним прыжком
Из
чащи выскочил и лег,
Играя навзничь на песок.
Более всего любил я смотреть, как мать варила варенье в медных блестящих тазах на тагане, под которым разводился
огонь, — может быть, потому, что снимаемые с кипящего таза сахарные пенки большею
частью отдавались нам с сестрицей; мы с ней обыкновенно сидели на земле, поджав под себя ноги, нетерпеливо ожидая, когда масса ягод и сахара начнет вздуваться, пузыриться и покрываться беловатою пеленою.
Всё те же были улицы, те же, даже более
частые,
огни, звуки, стоны, встречи с ранеными и те же батареи, бруствера и траншеи, какие были весною, когда он был в Севастополе; но всё это почему-то было теперь грустнее и вместе энергичнее, — пробоин в домах больше,
огней в окнах уже совсем нету, исключая Кущина дома (госпиталя), женщины ни одной не встречается, — на всем лежит теперь не прежний характер привычки и беспечности, а какая-то печать тяжелого ожидания, усталости и напряженности.
Дым, поднимаясь
чаще и
чаще, расходился быстро по линии и слился наконец весь в одно лиловатое, свивающееся и развивающееся облако, в котором кое-где едва мелькали
огни и черные точки, — все звуки — в один перекатывающийся треск.
Ромашов слышал
частое, фыркающее, как у лошади, дыхание Бек-Агамалова, видел его страшные белки и остро блестящие зрачки глаз и белые, скрипящие движущиеся челюсти, но он уже чувствовал, что безумный
огонь с каждым мгновением потухает в этом искаженном лице.
Таково было тогдашнее настроение умов нашей интеллигенции, и вследствие этого «политических» не только не лишали
огня и воды, но даже не в пример охотнее принимали в домах, нежели шулеров, чему, впрочем, много способствовало и то, что «политические», по большей
части, были люди молодые, образованные и обладавшие приличными манерами.
— Да ты што с ней разговариваешь-то? — накинулась мать Енафа. — Ее надо в воду бросить — вот и весь разговор… Ишь, точно окаменела вся!..
Огнем ее палить, на мелкие
части изрезать… Уж пытала я ее усовещивать да молить, так куды, приступу нет! Обошел ее тот, змей-то…
Часть мужского населения была в тяжкой работе, безжалостно рубила заборы и даже сносила целые лачуги, стоявшие ближе к
огню и под ветром.
В окнах большей
части домов зажигаются
огни, которые сначала как-то тускло горят, а потом мало-помалу разрастаются в великолепные иллюминации.
Одна
часть успела прорваться через
огонь и рассеялась в беспорядке по степи.
Если общество велико и вальдшнепов много, то выстрелы раздаются беспрестанно, как беглый ружейный
огонь; иногда лесное эхо звучно повторяет их в тонком прохладном весеннем воздухе, раскатывая отголоски по лесным оврагам; с изумлением останавливается проезжий или прохожий, удивляясь такой
частой и горячей стрельбе, похожей на перестрелку с неприятелем в передовой цепи.
— Но ты не знал и только немногие знали, что небольшая
часть их все же уцелела и осталась жить там, за Стенами. Голые — они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся
огню. И мы, Мефи, — мы хотим…
Солдаты, по большей
части престарелые или рекруты, громко роптали и готовы были сдаться; молодые офицеры, не бывавшие в
огне, не умели их ободрить.
Пожар в Гороховой далеко еще не был потушен, как уже выкинули шары Каретной
части: здесь загорелось опять-таки в Ямской, в Кобыльей улице, с задов дома № 104, откуда
огонь распространился на все дома по Лиговке, так что весь громадный четырехугольник между улицами Кобыльей и Лиговкой и от церкви Иоанна Предтечи до Глазовского моста сгорел до основания.
К часу дня уже длинная линия горевших домов отняла у пожарной команды возможность действовать совокупными силами в одном каком-нибудь пункте, тем более, что надо было отряжать трубы на противоположную сторону Лиговки, где в нескольких местах беспрестанно начинало гореть, но распространение
огня предупреждалось усилиями
частью пожарной команды, а
частью и самих жителей.
В последний, в особенности, было страшно взглянуть: это самый узкий из всех петербургских переулков, застроенный, по большей
части, ветхими деревянными лачугами, и теперь в нем кипела и трещала целая река непрерывного, сплошного
огня: там уже ни души не было.
В тот же день, когда еще не кончился пожар в рядах, загорелся в третьем часу ночи дом Масловой, Серпуховской
части, где, точно так же от неизвестной причины,
огонь показался в сенях.
Временем для добывания
огня назначался вечер Михайлова дня. Сельские знахари и звездочеты утверждают, что
огонь, добытый в этот день чествования первого Архангела небесных воинств, непобедим и всемогущ, как
часть огненной силы покорных великому стратигу ополченных духов.
Город истратил на украшения и на торжество
часть хозяйственных сумм, что еще подлило масла в
огонь, так как единодейственники Парана мгновенно оклеветали врагов; те же, при взаимном наступательном громе, вытащили из-под сукна старые, неправильно решенные в пользу Парана дела.
Начало весны. Полночь. Красная горка, покрытая снегом. Направо кусты и редкий безлистый березник; налево сплошной
частый лес больших сосен и елей с сучьями, повисшими от тяжести снега; в глубине, под горой, река; полыньи и проруби обсажены ельником. За рекой Берендеев посад, столица царя Берендея; дворцы, дома, избы, все деревянные, с причудливой раскрашенной резьбой; в окнах
огни. Полная луна серебрит всю открытую местность. Вдали кричат петухи.
Глаза странника злобно сверкнули. На голове у него была надета меховая шапка, большая нижняя
часть лица была обвязана платком, и только черные глаза, блестящие и бегающие, горели каким-то адским
огнем.
Желтыми
огнями загорелась осень,
частыми дождями заплакало небо, и быстро стали пустеть дачи и умолкать, как будто непрерывный дождь и ветер гасили их, точно свечи, одну за другой.
Юлия вообразила, как она сама идет по мостику, потом тропинкой, все дальше и дальше, а кругом тихо, кричат сонные дергачи, вдали мигает
огонь. И почему-то вдруг ей стало казаться, что эти самые облачка, которые протянулись по красной
части неба, и лес, и поле она видела уже давно и много раз, она почувствовала себя одинокой, и захотелось ей идти, идти и идти по тропинке; и там, где была вечерняя заря, покоилось отражение чего-то неземного, вечного.
И всегда она считается в
части с тем, кто в трынку выигрывает, А в час, или много в половине второго ночи, уж ни одного
огня в квартире не видно. Так что и соседи, видя, как Ератидушка солидно ведет себя, не нарадуются на нее.
Шуази с тяжелым чувством направился к Тынцу, покидая на произвол судьбы капитанов Виомениля и Сальяна с
частью отряда. Отойдя версты две или три, он вдруг услыхал сильный ружейный
огонь в Кракове, остановился и послал польского офицера на разведку. Офицер скоро вернулся и сообщил, что замок занят Виоменилем и Сальяном. Шуази повернул назад и быстро пошел к Кракову.
«Пьер замечал, как после каждого попавшего ядра, после каждой потери все более и более разгоралось общее оживление… Как из придвигающейся грозовой тучи,
чаще и
чаще, светлее и светлее вспыхивали на лицах всех этих людей, как бы в отпор совершающегося, молнии скрытого, разгорающегося
огня».
Это не только офицеры местных
частей войск, составляющий запас действующей армии, или тех
частей, которые идут из России на театр военных действий и временно останавливаются в Харбине, но и офицеры, уже побывавшие на передовых позициях, окрещённые неприятельским
огнём, более или менее сильно раненые, заболевшие, и отправленные сюда на поправку, или же временно командированные в тыл армии за разными запасами, необходимыми войскам там, на полях брани.
И следом за этим, прикрывающиеся флагом Красного Креста японцы открывают по замолчавшим нашим
частям убийственный
огонь.
Четыре конно-горных орудия пограничной стражи метким
огнём преследовали отходящие цепи и сомкнутые
части японцев.
Около получаса мы провели, обходя камни «Троячки». За береговым выступом набралось едва ветра, чтобы идти к небольшой бухте, и, когда это было наконец сделано, я увидел, что мы находимся у склона садов или рощ, расступившихся вокруг черной, огромной массы, неправильно помеченной
огнями в различных
частях. Был небольшой мол, по одну сторону его покачивались, как я рассмотрел, яхты.
Здесь было человек сто пятьдесят, может быть, двести,
Часть их беседовала, рассеявшись группами,
часть проходила через далекие против меня двери взад и вперед, а те двери открывали золото
огней и яркие глубины стен, как бы полных мерцающим голубым дымом.
Объятия и крепкие поцелуи обыкновенно увенчивали подобные разговоры и Кузьма Терентьев успокаивался. Глеб Алексеевич действительно за последнее время таял как свеча под жгучим
огнем ласк своей супруги, все
чаще и
чаще сменявшей Фимку около него в его кабинете. Он не был в силах устоять против этих ласк, хотя сознавал, что от них, несмотря на их одуряющую страсть, веет для него могильным холодом.
Что-то опасное стало все
чаще и
чаще подниматься в нем; ночи я проводила без сна и без
огня, все думала, думала, и в наружном мраке, в темноте внутренней созревало страшное решение.
В одном Петербурге
чаще проблескивали
огни, будто плошки сквозь декорации, оставшиеся после великолепного освещения.
Сквозь
частую сетку ливня и темноту в той стороне мелькал время от времени
огонь; пламя, заливаемое попеременно дождем или подживляемое сучьями, то потухало совершенно, то вспыхивало.
Нынче на них смотрят с тем же равнодушием, с каким смотрят на догорающий дом, около которого обломаны все постройки и
огонь ничему по соседству сообщиться не может; но было другое, старое время, года три-четыре назад, когда и у нас в Петербурге и даже
частью в просторной Москве на Неглинной без этих людей, как говорят, и вода не святилась.
Огонь охотников был подхвачен сидевшим в окопах батальоном, оттуда
огонь передался в соседние
части, дали знать в батареи, — и пошла канонада.
Дорога очистилась, мы двинулись дальше. Шли, шли. Со всех сторон гремели пушки, сзади и справа трещал
частый ружейный
огонь.
Теперь дороги были просторны и пусты, большинство обозов уже ушло на север. Носились слухи, что вокруг рыщут шайки хунхузов и нападают на отдельно идущие
части. По вечерам, когда мы шли в темноте по горам, на отрогах сопок загадочно загоралась сухая прошлогодняя трава, и длинные ленты
огня ползли мимо нас, а кругом была тишина и безлюдие.
Утром, в восьмом часу, продирался он сквозь
чащу, заскакивая, как в псовой охоте доезжачие, желая прервать путь
огню. Тлела жирная земля и местами, где рос мелкий можжевельник и сухой вереск, занималась полосами пламени, чуть видного на дневном свете.